Proletarius Ordinarius

Doloroso

Кругом – только давящая пустота. Не вижу предметов, не чувствую тела.
Постылого дня позади суета. Обрыдли дела, да и жизнь надоела!
Стекает предательница-слеза, щеку леденит, хрустальная, чистая…
Время как будто идёт назад, и кто-то знакомый сверлит взором пристальным.

Тоска на усталом, угрюмом лице, печать горьких жизненных хроник.
Что держит, какая сковала цепь, полночный, тебя, кататоник?
Ты мёртвый внутри. Поскорей уходи! К чертям этакую компанию!
Болезненно рушится мир в груди, мрака хватит с лихвой. До свидания!

Но он не уходит, пронзает меня пустым и бесчувственным взглядом –
И гасит последнюю искру огня, и дышит покойницким смрадом,
Рыдает апрельским дождям в унисон, и я – с ним. Немеют конечности —
Сгинь, призрак, чтоб взял тебя старый Харон! Исчезни в объятиях вечности!..

…Так я перед зеркалом. Холод. Темно. Застыло моё отражение.
Сижу опустело в угаре хмельном. Без мыслей, без слёз, без движения.

Dementia praecox

Мечтала о северном крае, далёких таинственных реках…
Но дело закончилось крахом. Dementia praecox – дар предков.
Теперь не заснуть по ночам – беседы веду с праотцами.
Их общество – мирный причал. Удобнее жить с мертвецами.

Земля! Всяк по-своему сходит с ума, ведь каждый – всего лишь прохожий,
Здесь тело – нелепая духа тюрьма, которую время ничтожит.
(Недаром твердят испокон веков мыслители: «Σώμα – σήμα»)
Усевшись напротив покойников, об этой всё думаю теме.

На задворках сознания — тёмный лес да обхарканные пивные.
Теряют события прошлого вес, родные – уже не родные.
С реальностью связь порвалась, ни эмоции не выражает лицо.
Оставьте, оставьте меня! Я хочу быть среди мертвецов!

Да, всё понимаю, что всем тяжело, прожить – не пройти через поле;
Но давит на грудь всемирное зло и некуда деться от боли!
Потери, разборки, ругательства, смех – всё к чёрту! Вертитесь тут сами!
Не нужно богатства, не нужен успех – одно лишь: сидеть с мертвецами.

1. Dementia praecox (лат.) – преждевременное слабоумие, устаревший термин, заменённый впоследствии другим – «шизофрения».
2. Σώμα – σήμα (др.-греч.) – Тело – гробница (духа).

ГОЛОВОЙ РАБОТАТЬ РАНО

Поднимаешься в четыре – это, видно, неспроста.
Что ты бродишь, гражданин, аль стала совесть нечиста?
Или загрустил внезапно, или телом занемог?
Люди стОящие дрыхнут – погляди! Без задних ног!

Недостаточно работал – вот откуда скорбь твоя!
Важным дяденькам с деньгами – не до смысла бытия;
Что шатаешься, родимый, от раздумий словно пьян?
В жизни собственной неужто обнаружил вдруг изъян?

Мы тебя предупреждали: чтобы размышлять не смел!
Не доводит до добра, ведь ждёт сократовский удел
Тех, кто думать начал, это – девиантно, это – странно…
Строем, в ногу – шагом марш! А головой работать рано!

СОПЛИВЕНЬКОЭ

(Недавно один ординарный пролетарий провёл вечер в состоянии не особо вменяемой суспензии и, пребывая в оном, чего-то навалял. Даже соплей умудрился пожевать – впрочем, с кем не бывает)

Что заболело, тоскуя, в груди? Не спасают ни градусы, ни децибелы –
«Сердце, отстань, хватит мучить, уйди!» – ищет рука в темноте парабеллум.
Отлично разыгрываю безучастность, но сердце кромсает и ест пустота.
Нет, никогда не бывала согласной, что наука любви до смешного проста.

Год назад остывала печально зима – вдвоём раздували мы искру огня;
Раздули, но искренность скрылась в тумане, лишь память рыдает, осколки храня.
Душевная связь? Размечталась. Куда! Одна тошнотворно-поганая похоть.
Увидела сразу, ушла навсегда. Когда вспоминаю – становится плохо.

… С тех пор – nevermore, никого, ничего, исчерпан сердечный лимит.
А в памяти образ нередко всплывает – и сердце тоскует, болит.

***
Из плоских телевизионных экранов, из радиоточек течёт околесица –
Бойне всемирной поётся осанна. (Прекрасный момент, чтобы взять и повеситься!)
Рухлядь гниёт под блестящим фасадом; предрассветное время слетает с ума,
Бьют по лбу грабли международных разладов, становится гуще кровавый туман.
Не помнит уроки истории племя приверженцев мнимого права силы;
Головою печально качает время: эй, люди! Последствия войн вы забыли?
Проблеск надежды сменяется мраком, начало весны прерывают метели,
Взрывы, погромы, атаки, атаки, вою сиреной: «Они надоели!
Время отдам, отведённое мне – Крон, пожирай бесполезное детище,
Но прекрати ежедневный урон, довольно носить людям траур да вретища,
Довольно Аресу плясать на костях, остановись, ты, стервятников пир!
Сплю и вижу, как вести о страшных смертях сменяет одна – наступил в мире мир.

Слово

(Не знаю, как это охарактеризовать. Это нечто просто появилось под гитарный бой. Бывает:))

Слово – оружие мощное. Слово – диктатора власть.
Слово – тоска полуночная. Слово – болезни напасть.
Слово – и вдребезги сердце. Слово – взрывная волна.
Слово – кровавые берцы, юности седина.

Может звучать на любых языках, будь то русский, фарсú или идиш;
Бросишь такое кому впопыхах – человека в живых не увидишь.
Не простит холодное тело, станет поздно рыдать и молиться,
Если в грудь слово пулей влетело, свистя смертоносной птицей!

Слово – во мраке луч света. Слово – живая вода,
Слово – начало лета. Слово – любовь навсегда.
Слово – стена нерушимая. Слово – душевный оплот.
Слово – защита незримая, непокоряемый форт.

Может звучать на любых языках, будь то русский, фарсú или идиш;
Бросишь такое кому впопыхах – человека счастливым увидишь.
Загорится остывшее сердце, начнёт в ритме танца биться,
В чью-то грудь распахнутся дверцы и просохнут от слёз ресницы!

Меланхолик

(Опять что-то из подсознания выползло)

Меланхолик, мыслей кладезь, неисчерпанный родник –
Спать упал, не раздеваясь, не накрывшись – так привык.
В одиночестве мотает он земной короткий срок,
В небо смотрит по ночам, пуская кольцами дымок.

В этот вечер сонных мыслей в голове густая вязь
Спутанным клубком кошмаров змеевидно завилась,
И в поту холодном, липком размыкает он ресницы –
А над мрачным горизонтом загораются зарницы.

Драные обои комнат, и соседей ругань рядом,
Снова лёгкие наполнит меланхолик едким смрадом,
В первый раз из глаз невольно засочится вдруг слеза –
А на землю ливень рухнет, грохнет, загремит гроза!

Меланхолик мёрзнет, мёрзнет, и из шкафа одеяло
Достаёт, укрыться хочет, но тепла так мало, мало,
Хоть бы с кем-нибудь затеять пустяковый разговор! –
Из дверей скользит проворно, озираясь, словно вор!

Пьяные соседи бродят ошалевшими тенями,
Пары слов связать не могут: «Пол… полы… скользят под нами…»
Морда каждого синюшна, глазу не на что смотреть!
Меланхолик возвращается в свою пустую клеть.

– Десять лет назад, я помню – под грозой стояли в поле,
Но разгул шальной стихии не пугал меня и Олю,
А теперь дрожу, вдали завидев молний яркий свет –
Нет со мной любимой Оли кряду пять тягучих лет».

Меланхолик ходит, ходит, по лицу струится пот,
А снаружи ливень грозный с крышей дом зальёт вот-вот!

…Ночь прошла, гроза утихла, солнцу гимн поёт пиит;
На обшарпанном диване меланхолик крепко спит.

ОДИНОЧЕСТВО, ИЛИ ХЕР ПОЙМЁШЬ, ЧТО ТУТ ПРОЛЕТАРИЙ-ЕБАНАРИЙ НАВАЛЯЛ

Наступает полуночный час: лампы гаснут в усталых окнах, и в безмолвии тонет город – проспекты, мосты, крыши, стены.
На платформе стою. Чей-то глаз, неизбежности рока подобный, выглядывает из тоннеля метрополитена.

Отбивают нездешние ритмы вагонных колёс перестуки, завывает аккомпанементом суровый подземный ветер,
Остановка – дорожной сюиты стихают тревожные звуки, мелодия преображается при станционном свете.

Знакомый внимательный глаз вновь пронизывает до костей, топчется нетерпеливо на платформе толпа народа.
Что останется завтра от нас, от незваных земных гостей? Реальности сбросим покровы? Обретём навсегда свободу?

Луч надежды погас во тьме, отработал своё, сгорел, заблудился в столетних творениях дивного зодчества.
Не прячусь ни в мёртвой зиме, ни в толпе утомлённых тел, прямо смотрю в тёмный глаз нескончаемого одиночества.

Яблочко

Эх, яблочко, куда ж ты котишься? На войну угодишь – не воротишься;
Иль в тюрьму загремишь – не воротишься!
Эх, яблочко, катись по бéрежку! Отдавай, люд рабочий, всю денежку!
(Ведь на дроны нужна нынче денежка)
Эх, яблочко, да кожа красная! Времена стали очень опасные:
Исчезают во тьме несогласные.
Эх, яблочко, да соку спелого! А друзья у меня были смелые;
А теперь в эмиграции, беглые.
Эх, яблочко, да ты хрустальное! А верхушка сидит, криминальная,
Да готовит стране поминальную.
Эх, яблочко, да огородное! На исходе все силы народные – разрушения, дроны, отходные…
Эх, яблочко, да не докотится: есть надежда, что жизнь к нам воротится?
Что нормальная жизнь к нам воротится?

ПОЗИТИВНОЭ МЫШЛЕНИЭ

(Тут всё ооочень просто и незатейливо, так и задумано:))

На улице противно –
Дождь льёт стеной опять!
Но мыслю позитивно –
Ведь нечего терять!

Уволили с работы,
Набравши штат по блату,
И в эту же субботу
Меня согнали с хаты!

Но минусов не вижу:
Гуляю, где хочу,
Никто не кличет рыжим,
Налоги не плачУ!

Признáюсь, очень рад,
Что я живу в овраге,
Исчез соседский мат,
По пьяни ночью драки!

Согнали с коммуналки –
Любовь моя ушла,
Пизжу, мол, и не жалко,
Слезу стерев с ебла!

Либидо на нуле,
(По Фрейду и по Юнгу)
Но стало веселей
От мысли: «Сдохну юным!»

Глотаю мерно воздух,
Чтоб надышаться всласть,
Как славно – скоро отдых,
Там, где не тронет власть!

Настал конца момент,
Он – и для вас удача,
Вам – минус конкурент,
Мне – безлимит на спячку!

Не надо больше тратить
На выживанье сил,
Давай, пляши, приятель!
Чего так приуныл?

Из груди взять бы, вырезать сердце, чтобы кровоточить не смело,
До казнённых, в застенках замученных пусть ему не останется дела,
И перестанут далёкие взрывы внутри отдаваться эхом!
Из груди взять бы, выполоть сердце, да камнями забить прореху!

Из груди взять бы, вырезать сердце, с ним – об истине все мечты,
Пусть забудет о мире, и в боли своей не доходит до сАмой черты;
Из груди взять бы, вырезать сердце, чтобы не волновала природа
И чувства людей. Не останется сердца – лишь мрак ледяной свободы!

Я бы вырезала себе сердце, чтоб ему ни гореть, ни болеть –
Но нужна ли самой такая недостойная, глупая смерть?

***

Невыплаканные слёзы разрывают железом когтиным грудь,
Нескáзанные слова раздирают голову голосами,
Идеи невоплощённые, вихрем в мысли врываясь, меняют их суть,
Заключённые в сердце чувства грозно гремят цепями –
И мой микрокосм дрожит, дрожит и трещит по швам,
И обращается в хаос некогда строгий порядок,
Здесь не будет конца жестоким, невиданным чудесам,
Здесь не проходит время страшных и злых загадок!

Внутри меня словно схлопнулась неузнанная Вселенная,
Осталась самая малость – малость, но сокровенная
Из неё новый мир возникнет – гармония из надрыва.
И будет существовать – до нового рокота взрыва.

Стабильность и процветание

Ограничивают к информации доступ, элитарным становится образование,
Как называется происходящее? Вообще–то стабильностью и процветанием!
С каждым днём вырастает число людей, на бойню отправленных или в изгнание,
Как это охарактеризовать? Как стабильность, конечно же, как процветание!

Зарплаты урезаны, штат сокращён, в рабочей среде тяжкий дух выгорания…
Что? Паникуете? Видно, не поняли: перед вами – стабильность сама с процветанием!
Повсеместная слежка опутала сетью, мысли выразив, можешь лишиться дыхания –
Нет, удивительно, как не увидеть признак стабильности здесь, процветания?

Пытаются берцы искусство попрать, грань перешла лжетворцов меркантильность,
Как? Неужели совсем незаметно, что тут процветание, тут стабильность!
Отравляют не первой свежести воздух лозунгов и призывов миазмы,
Vivat, наша каменная стабильность и процветание… Фальши с маразмом!

ЗА СТЕНОЙ

Голову располовинил транспортного грома ад;
Ходит кто-то за стеной: вперёд – назад, вперёд – назад.
Мне мозги расплавить хочет беспощадный летний зной,
Да ещё шагает кто-то нервно, быстро за стеной.

Раньше там смеялись громко, музыка гремела, песни
Раздавались. А сегодня мерит шагом неизвестный
Комнатушку. Солнце шпарит, жар полудня кожу жрёт,
А за стенкой всё одно: назад – вперёд, назад – вперёд

Ночью – так же шумно, душно, но трясусь под одеялом,
Хоть не холодно отнюдь. Недомогание пристало.
Так до самого рассвета не могла сомкнуть я глаз.
…За стеной теперь не ходят, светоч жизни там угас.

***

Твой юбилей! Я поздравить пришёл, но не услышал любимого смеха;
Разбил тишину шум моих же шагов – от стен отлетало зловещее эхо.
Зачем и куда ты ушла? Навсегда ли? Неделю затворником жил, тщетно ждал.
Раз выпить себе ненароком позволил – и буйствовать начал, мотать капитал!

Адским неоновым пламенем кабак городской горел:
С работы придя, скрывался в стакане, на грязном глубоком дне
От жизни. Неслись каруселью глаза, голоса, жесты, лица…
За литром выхлёбывал литр – и всё не умел забыться!

Ревущая музыка дробь на размякших мозгах выбивала –
Стакан за стаканом и пляска за пляской – но этого было мало!
Пивных бы озёр не хватило и водочных океанов,
Чтобы убить тоску и память покрыть туманом.

Наслушавшись пьяного вздора, бывало, я хохотал –
Превращалась улыбка сразу в болезненный, дикий оскал.
Жгло пересохшее горло дешёвого спирта дрянцо,
Слезились глаза. Мне мерещилось повсюду твоё лицо!

Люди вокруг веселились, казалось, что есть компания,
Но всегда уходил один я, не привлекая внимания.
По переулкам пустым бродил окривевшей походкой –
Гори ты в аду, реальность, жестокая сумасбродка!

С утра, разбитый и вялый, я врал, мол, дела — нормально,
А сам ходил нелюдимо, ждал вечера, дна стакана.
Кто-то спросил однажды: «Ты, если по-честному, как?»
….И это был первый день, когда я не пошёл в кабак.

УСТАЛО-БОЛЕЗНЕННОЕ

Суррогат цвета кофе хлебаю, со стола подбираю крошки,
Кое-как выползаю из дома – мертволикая тень на ножках.
Ветер порывами дикими бичует лицо и ноги,
Переваливаясь, плетусь по засыпанной снегом дороге.

Громады домов, нахмурившись, за мною следят мутью окон,
Иду, завернувшись в куртейку – а хотелось в дубовый кокон
Залезть и заснуть навсегда, лежать, не дыша, не думая,
Устаю от хождения, транспорта и повсеместного шума я!

Отрывается мысль от тела, улетает в страну фантазмов:
Вечный спутник мой – одиночество – вновь о смерти трещит развязно…
К чёрту станок, к чёрту всех! Валюсь на асфальт, обессилев.
Что-то хрустит в груди – так ломаются сердца крылья.

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС

Воскресшее солнце ранней весны заливало деревья светом,
Стаи птиц рассыпáлись в трелях, и строки слагали поэты,
Таял снег, на Земле раскинувшись причудливым белым кружевом…
Но чернело в глазах одиноких – с каждым днём становилось хуже мне!

Вспоминал, как ты перестала дышать, как тело твоё уносили,
Как вещи родные к груди прижимал, былое вернуть бессилен;
У здания крематория как стоял на ветру, хмельной…
Ах, хоть бы чей-нибудь призрак заговорил со мной

В квартире, где жизни не стало. Один! Не могу поверить!
Содрал я обои глупые, ненужные вышиб двери;
Убежал, содрогаясь, на реку, швырял в неё камни дó ночи,
Казалось, спасения нет – ниоткуда не будет помощи.

И вдруг – человеческий голос! Живая вода чьей-то речи!
Боль не прошла, о, нет… Но стало немного легче.

ФУЛИГАНСКОЕ ЧЕТВЕРОСТИШИЕ

– Я как-то раз анашу попробовал. Ничего не почувствовал, только жрать захотел. ©

Неземным увлечён! Им дышу.
(Жить в реальности скучно и горько.)
Раз затестить решил анашу:
Люто жрать захотел – да и только.

ОПУС, ВЫВАЛИВШИЙСЯ ОТКУДА-ТО ИЗ ГЛУБИН ПОДСОЗНАНИЯ

Не знаю, как так получилось, но это нечто само вышло из башки, пока я работала над другими вещами. Интересный процесс, конечно)

Микродиктатура спряталась в чьём-то озлобленном теле и незнакомую кровь напитала идейным ядом;
В голове человеческой взрывы и выстрелы загремели, культурный упадок сердце наполнил ложной усладой.
Под строгий запрет попали философия и искусство, сострадание и другие человеколюбивые чувства.
Табуирована душа, пребывать не положено в грусти, зато проявления силы легальны – как и распутство.

Новый вирус микродиктата в организмы людей проникал, превращая некоторых в ходячие автоматы –
Те бросались на факел свободы, злясь, что не потухал; книги, картины топтали, фанатической злобой объяты.
Но творчество уцелело назло временам лихим; пробило листы железа и монолит бетона:
Подкрепило людей, обескровленных гнётом военных стихий, вознеслось подпирающей небо колонной тысячетонной.

Микродиктатуры рушились, режимы падали вслед –
Люди людьми становились, разгорался культуры свет.

ВНЕЗАПНОЕ

Из круговерти мыслительной, из водоворота идей,
Из мира раздумий о судьбах сильных и мудрых людей,
Из вселенной постылых рефренов, твердящих, мол, всё здесь тленно
Вытянула меня ты – благодарствуй, внезапная смена!

СМЕРТЬ ПОВЕЛИТЕЛЯ

Растворилась во времени мощь, и не слышно восторженных криков:
Сегодня – полковник, а завтра – покойник, hodie Caesar, cras nihil.
Марш похоронный над жалким одром — гудят смертоносные трубы:
А нужен ли был за погромом погром, кровавая грязь, горы трупов?

Подлец любит жизнь; и этот любил, не помня о зле принесённом:
Вздыхает теперь, наблюдая в окно за небом седым, прокопчённым.
Хотел бы и Землю ещё потоптать, людей потретировать всласть:
Но рядом – болезней пучки вместо фасций. Из рук вырывается власть.

Лежит повелитель – один, обесславлен; и с улицы чудятся крики
Ему – как скандируют люди повсюду: «Hodie Caesar – cras nihil!»

«Hodie Caesar – cras nihil» – «Сегодня Цезарь – завтра ничто» (лат.)

О ЧЕЛОВЕКЕ СТРАННОМ, НО ИСКРЕННЕМ

Волосья мои сикось-накось торчат: где длинные пряди, где всё обчекрыжено.
Ноги — в штанах перештопанно-штопаных, лет пять назад где-то с мусорки сфризженных.
Заплатки на куртке заместо погон. Рюкзак, в нём – находки хрущёвских парадных.
Бронёй оборванство мне служит – чтоб было знакомства искать всем подряд неповадно.

Вразвалку иду, (а куда – сам не знаю), из «обществ приличных» давнишний изгнанник.
Ты, может быть, спросишь, чем я занимаюсь? Отвечу: по жизни – беспочвенный странник.
Не надо карьеры, корректность – к чертям, я ни в короли не желаю, ни в дамки!
В печёнках сидят все стандарты и правила, штормом и бурей я вырвусь за рамки!

Что внешность? Как ни украшай саркофаг, он будет в себе содержать мертвеца.
Лишь с тем, кто внутри человечностью светится, вместе пойду – и уже до конца!

ОТВЕТ НА ОДИН ОПУС, ПОКАЗАВШИЙСЯ МНЕ СТРАННЫМ

(Есть один текст на просторах стихонета, в котором зачем-то высмеивается поколение зумеров. Как человек, принадлежащий к данной возрастной группе, решила высказаться)

Очень нежные зумеры уходят из дома в шестнадцать, но не часов, а лет:
Чтобы родным не пришлось надрываться, мучить и гнуть ради них хребет.
Очень нежные зумеры делят с друзьями последние деньги и хлеба остатки,
Не устрашит ни холод, ни голод, ни беспощадного ханжества хватка.

Очень нежные зумеры выходят на улицы, песни играют антивоенные,
Во времена нравов злых и жестоких в душах пытаясь сберечь сокровенное.
До бесконечности нежные зумеры топят в работе болезни, усталость.
Идола милитаризма сбивают с его высоченнейшего пьедестала.

(А если по-честному, всё – чепуха, хоть зумером ты, хоть горшком нареки:
В любом поколении (это известно) есть человеки, а есть мудаки).

Кстати, если что, то и зацензурить можно будет, удобно!:)